Пост канала
Каждую ночь, каждую бесконечную, ледяную секунду в темноте подвала, когда из углов доносился предсмертный бред соседа — паренька из Читы, у которого гангрена уже сожрала ступню до кости, — я видел перед собой ту самую гранату. Она стояла у меня перед глазами, отчетливая до мельчайших царапин на зеленой краске. «Зачем? — выл я беззвучно, царапая сбитыми в мясо ногтями крошащийся бетон. — Зачем ты не дернул, сука? Ты же испугался секунды боли, а теперь пьешь ее ведрами. Ты трус. Трус, пожалевший свою шкуру». Я молил Бога о смерти. Я просил охранников: «Пристрели». Они только ржали: «Ні, москалику, ти нам живий потрібен. Ти ще на камеру повинен повибачатися». *** Потом были колонии. Месяцы, слипшиеся в один бесконечный серый ком из побоев, гимна, который заставляли орать часами в любую погоду, и голода — такого, что сырая мороженая картофелина казалась слаще меда. Я видел, как ломались железные мужики. Видел, как сходили с ума. Я выжил. Не потому, что был сильным. Сильные умирали первыми — они огрызались, и их забивали насмерть в каптерках. Я выжил, потому что стал тенью. Я научился прятать глаза в пол, стал механизмом для переваривания боли и баланды. Я убил в себе Крюка. Осталась только оболочка по имени Гена, которая тупо держалась за образ бегущего сына. Почти два года. Семьсот с лишним дней ада. Обмен произошел внезапно. Нас погрузили в автобусы с завязанными глазами. Когда повязку сняли, я увидел наши белые «пазики» и парней с триколорами на рукавах, кто-то рядом упал на колени прямо в дорожную пыль и зарыдал в голос. А я не смог. У меня внутри всё выгорело. Там была пустыня, присыпанная серым пеплом. *** Сейчас я дома. Уже четыре месяца. Семья рядом. Катя плачет по ночам, стараясь не разбудить меня, когда я кричу во сне. Сын держит меня за искалеченную, криво сросшуюся руку и гордо говорит во дворе мальчишкам: «Мой папка — герой, он вернулся». А я смотрю на него и молчу. Я не герой. Герои лежат там, под Клещеевкой, под Работино, под Авдеевкой. Они дернули свои чеки. Они остались чистыми, верными своей правде до последнего миллиметра. А я выбрал жизнь. Выбрал ее через позор, через подвалы, через ток и зубовный скрежет. Я смотрю на свои руки — чужие, дрожащие, изувеченные руки — и до сих пор не знаю ответа. Стоила ли эта жизнь той цены, которую за нее пришлось заплатить? Чека осталась невыдернутой. Но взрыв внутри меня все равно произошел. Просто он оказался медленным, растянутым на всю оставшуюся жизнь. *имена и позывные изменены
Открыть в MAX- Просмотры
- 796
- ER
- 15,5%
- Реакции
- 123