Пост канала
Грязь здесь имеет вкус ржавого железа и прелой лиственницы. Она повсюду: под ногтями, на зубах, забилась под воротник влажного термобелья, которое уже три недели пахнет застарелым, кислым потом и пороховой гарью. Она хлюпает в берцах при каждом движении, тяжелая, как сырое тесто, налипая на подошвы пудовыми бляхами. Ты лежишь в узком раскопе под поваленной сосной. Сосна свежая, ее срезало снарядом час назад, сочный запах смолы мешается со сладковатым, тошнотворным душком тротила. Сзади, в полукилометре, захлебывается, орет на пределе дизель БТР. Колеса бешено вращаются в черноземном месиве, выбрасывая назад фонтаны жирного дерна. Парни пытаются вытащить «трехсотых». Сашка «Крот» — ему девятнадцать, у него осколок в бедре и перебита артерия, он орет так, что этот крик сверлит череп Юры даже сквозь грохот разрывов. Крот не хочет умирать в этой чужой, липкой осени. Он хочет к маме в Тольятти. — Уводи их, Паша! — кричит Юра в рацию, хотя знает, что рация сдохла еще утром. Батарея вздулась от сырости. Он просто орет в пластиковый корпус, чтобы не слышать крик Крота. — Уводи, сука! Я подержу! Его «Печенег» лежит на сосновом стволе. Сошки ушли в рыхлую хвою. Юра ладонью стирает с прицела каплю грязной воды. Пальцы не слушаются, они закоченели и похожи на серые, негнущиеся сосиски. Чтобы нажать на спуск, приходится давить всем суставом, наваливаясь плечом на приклад. Вдох. Воздух обжигает легкие холодом. Выдох. Пар изо рта — серый, рваный. Через поле, пригибаясь между редкими обрубками деревьев, идут они. Серо-зеленые силуэты. Двигаются грамотно, двойками, перебежками. Каждый раз, когда один падает на колено для выстрела, Юра видит короткую вспышку на конце ствола. Через секунду над головой с сухим щелчком пролетает пуля — ввиу-тюк! Это значит, целятся именно в него. Понимают, откуда льется свинец. Юра мягко выбирает свободный ход крючка. Дат-дат-дат. Три патрона. Один силуэт в поле спотыкается, делает нелепый взмах руками, словно пытается удержать равновесие на льду, и валится боком в бурьян. Второй мгновенно падает рядом, сливаясь с грязью. Внутри у Юры пусто и тихо. Это не та тишина, когда все хорошо. Это тишина бетонного бункера под бомбежкой — когда снаружи рушится мир, а внутри только серые стены и тусклая лампочка под потолком. Точно так же было в Грозном. Январь двухтысячного. Тогда они зажали их группу в трехэтажной школе на окраине. Небо было такое же — низкое, свинцовое, беременное мокрым снегом. Юре было двадцать пять. У него еще не было этой седой щетки на подбородке и глубоких борозд у рта. Он тогда верил, что вернется, обнимет отца, сыграет свадьбу с Ленкой. У Ленки были тонкие запястья и привычка смеяться, закрывая рот ладошкой. Где сейчас та Ленка? Наверное, возит внуков в садик в Самаре. Для нее та война — пара пожелтевших фоток в альбоме, который давно никто не открывает. А для Юры та школа до сих пор горит. Каждую ночь. Стоит закрыть глаза — и он чувствует запах горящего толя и слышит, как трещит шифер на крыше. Ба-бах! Земля под животом подпрыгивает. Ударная волна бьет в грудь, вышибая слезы из глаз. Юра падает лицом в мокрую хвою, инстинктивно закрывая голову руками. На спину посыпался тяжелый дождь из комьев глины и колотых веток. В ушах начинает тонко, бесконечно звенеть. Этот звук — как сверло стоматолога, он забирается в самый мозг, выжигая мысли. Юра поднимает голову. Глаза режет от дыма, слезы текут по щекам, прокладывая чистые дорожки на закопченном, грязном лице. Он слизывает их — горько, солоно. На дороге БТР наконец зацепился колесами за твердое. Дизель взревел утробно, победно. Машина, кренясь на бок, выползла из колеи и потащила за собой серый шлейф гари. Парни уходят. Сашка Крот больше не орет — наверное, вкололи промедол. Или все.
Открыть в MAX- Просмотры
- 955
- ER
- 8,4%
- Реакции
- 80