Пост канала
Истории с ДушойКатерина проснулась от стука в дверь. Стучали громко. Отчаянно. Как стучат, когда случилась беда. Катерина вскочила, накинула платок, бросилась в сени. На пороге стоял председатель колхоза — бледный, с трясущимися руками. — Катя... — начал он и осёкся. — Что? — она ещё не понимала, но сердце уже ухнуло куда-то вниз. — Что случилось? — Павел... Трактор... Понимаешь, овраг, ночью ехал, спешил, домой... Трактор перевернулся. Врачи сказали — сразу. Он не мучился. Катерина стояла. Не кричала. Не плакала. Просто стояла и смотрела на председателя. Тот не выдержал, отвёл глаза. — Завтра похороны. — Завтра свадьба, — сказала Катерина. Голос был чужой. Механический. — Катя... — У нас завтра свадьба. Платье готово. Рубашка готова. Мы в город хотели. В кино. На набережную. Она говорила и не слышала себя. Председатель мялся на пороге. Мать, проснувшись, стояла в дверях избы и крестилась. — Доченька... — прошептала она. И тогда Катерина закричала. Это был не крик даже — вой. Такой, какой бывает у животных, когда у них отнимают детёныша. Она упала на пол, прямо в сенях, и выла, выла, выла — пока не сорвала голос. Потом наступила тишина. Страшная. Мёртвая. Хоронили Павла всей деревней. День был солнечный, тёплый — тот самый, который должен был стать их свадебным днём. Гроб несли на руках. Катерина шла следом. Не в белом платье — в чёрном, которое одолжила соседка, потому что своего чёрного у неё не было. Белое платье осталось висеть в доме. Под простынёй. После похорон Катерина вернулась в опустевший дом. Села к окну. Достала платье. Смотрела на него долго — час, два. Потом аккуратно сложила, завернула в чистую ткань и убрала в сундук. В тот самый сундук, который готовила как приданое. Туда же легла белая рубашка Павла — та, которую она сшила для него сама. И фотография — одна-единственная, где они вместе. Стоят, обнявшись, на фоне цветущей черёмухи. Павел улыбается. Катерина смеётся. Обоим по восемнадцать. Счастливые. Живые. Сундук закрылся. Катерина поднялась. Поправила платок. И пошла на ферму. Коровы ждали. Жизнь продолжалась. Хотя для неё — уже нет. Ей было девятнадцать, когда она стала вдовой. Не по документам — они не успели расписаться. Вдова по душе. По любви. По той невидимой нити, которая связывает людей крепче любого штампа. Год она ходила как тень. Молчала. Работала. Ела через силу. По ночам лежала без сна — и слушала тишину. Иногда ей казалось, что она слышит Пашкины шаги под окном. Что сейчас скрипнет дверь, и он войдёт — с улыбкой, с перепачканными соляркой руками. Но никто не входил. Потом, мало-помалу, острая боль ушла. Осталась другая — глухая, ровная, как шум реки за околицей. К ней можно было привыкнуть. С ней можно было жить. К Катерине сватались. Много раз. Мужики в деревне были разные: вдовцы, холостяки, приезжие. Но она не шла. — Я замужем, — говорила она. — За кем? — удивлялись люди. — Павел умер. — Для вас — умер. Для меня — нет. И возвращалась к работе. К коровам. К огороду. К дому, который она так и не научилась считать своим — потому что он должен был стать их общим. Годы шли. Катерина работала. Сперва на ферме, потом, когда колхоз развалился, — на своём хозяйстве. Держала корову, кур, козу. Сажала картошку. Ходила за грибами и ягодами — продавала в райцентре. Жила тихо, чисто, без жалоб. Один раз в год, в тот самый день — день, который должен был стать их свадьбой, — она открывала сундук. Доставала платье. Раскладывала на кровати. Смотрела. Иногда — гладила рукой, поправляла кружева. И разговаривала с Павлом. — Ну, здравствуй, Пашенька. Вот и ещё год прошёл. У меня всё хорошо. Коза окотилась — двое козлят. Огород уродил — картошки на всю зиму хватит. Крышу перекрыла — сама, не смейся. Помнишь, ты говорил, что до первого снега надо? Вот, успела. Она рассказывала ему деревенские новости. Что у соседей родился сын, назвали Павлом — в его честь. Что в клубе сделали ремонт. Что в райцентр пустили автобус — теперь можно ездить, не ждать попутку. — А я без тебя не привыкла, — говорила она. — Думала — привыкну. А нет. В
Открыть в MAX- Просмотры
- 3 632
- ER
- 3,2%
- Реакции
- 115