Пост канала
снить, попросить у матери эти полчаса на отдых. Теперь эти полчаса Надежда слушала из уст мамы, доносившуюся из другой комнаты оду жалости к дочери. – Устала! Опять вон она устала... Сколько можно работать-то? Ох, где б тебе денег-то найти, а? Взять бы где ей миллион, да и жить. Скорей бы уж пенсия. Да разве не хватает нам? Брала б вон мои деньги-то? Прожили б. Бросать надо эту работу, а ей всё мало. Хватает и хватает... Надя лежала, чувствовала усталость и, под эти причитания, начинала тоже себя жалеть. Да-а... Не молода... Ножки гудят, да и так ли велика оплата за ее труд? Она бегает-бегает, угодить пытается, а от людей никакой благодарности. Вон у Лебедевых вместо десяти двенадцать раз была, и оплату не взяла, а они ещё смотрят косо. Как будто это она виновата, что дед их так и продолжает кашлять. И такая обида всплывала на людей! Материнская жалость – штука сильная. Все чаще слышалась в голосе мамы забота. – На-адь, полежи! Чё ты встала? Выходной же. – Да выспалась я, мам. – Ну, и лежи. Чё вскочила -то? Валяйся хошь весь день. Ведь всю неделю бегала. Я-то чего? Сама что ли не поем? И Надя наливала кофе и возвращалась в постель с чашкой. И верно – ведь всю неделю бегала. А ведь уж не тридцать... Звонила дочке, говорила, что не придет, отдохнёт сегодня. – И чего ты за эти окна взялась, а то не помыла б попозже... Ниче с ними не будет, дождутся они тебя, – стояла над душой мама, когда принималась она за дела. И другие окна остались не домыты. И правда – дождутся. – Мам, Артюшку с Лизой заберу на выходные. Лера с Юркой на свадьбу приглашены. – Да-а? Ну, забирай. Опять не отдохнёшь, – вздыхала мама, – Из меня уж какая помощница? А тебя так жаль, просто сил нет. Что за жизнь у тебя! – Да вроде нормальная, мам, жизнь. – Ну уж, – махала та рукой, – Маета одна. Никакого отдыха. Туда-сюда, туда-сюда. А ведь тебе уж не семнадцать. Пора и о покое подумать. Вон как устаешь! Энергетика матери, ее жалость впитывались, проникали и убеждали. Очень жаль становилось себя. И уже не казалась жизнь такой уж счастливой. Наоборот, казалось, что судьба ее испытывает и наказывает. Она с кислой физиономией вставала, устало и небрежно готовила ужин. Потому что надоело всё, потому что жаль себя, потому что завтра – опять в эту круговерть... – Мам, ты чего такая? – уже спрашивала ее Лера. – Какая? – Ну, не знаю. Удручённая какая-то. Не заболела? – Да нет, Лер. Устала просто. Возраст, наверное, сказывается. Сан Саныч на приеме посмотрел на нее исподлобья, когда рявкнула она на непонятливую пациентку. – У Вас дома что-то, Надежда Сергеевна? – Нормально все. Просто вы уж пять раз объяснили, а она... А мама дома все о том же – пожалей себя, бросай работу. – Поди, ляг полежи. И Надя послушно шла, хоть совсем и не собиралась лежать, но ведь лежать было проще, лежать было так хорошо, и соглашаться, что надо отдохнуть – так приятно. Квартиру подзапустила? Да и ничего страшного. Мама вон кое-где пометет, да и ладно. Близкие переживут, а посторонние и не ходят к ней. Вскоре Надя написала заявление "по-собственному" в школе – больше в школе она не работала. И правда, пора уж себя и пожалеть. Пришла к любимой пациентке Ксении Ивановна. – Устала я, Наденька! – жаловалась та, лёжа под капельницей, – Так устала от этого лечения! – Думаете я не устала бегать к Вам на четвертый этаж? – вдруг грубо отрезала Надя, – Уже сил никаких нет, а все ноют и ноют. Одна я – двужильная. Ксения Ивановна замолчала, посмотрела на Надю с удивлением. Сколько она с ней знакома, но такого настроения у Наденьки не было никогда. Всегда – с улыбкой, с поддержкой. – А сами-то Вы здоровы ли, голубушка? – спросила ласково. – Здоровы, – усмехнулась Надя, – Относительно ... Разве может человек моего возраста быть абсолютно здоров? – Да-а, сам себя не пожалеешь, дак никто не пожалеет, – протянула расстроенная Ксения Ивановна. А на Надю напала какая-то обида. Сама себя не пожалеешь... сама себя не пожалеешь... Обида на дочь, на сына. А почему, собственно, она дол
Открыть в MAX- Просмотры
- 289
- ER
- 2,1%
- Реакции
- 6