Пост канала
! Убирайся! Это мой дом! Мой и мамин! И выбежала вон. В ночь, в дождь, в темень непроглядную. Григорий за голову схватился, на лавку сел, воет: «Господи, за что…». А Лена уже в сенях, сапоги на босу ногу натягивает, куртку какую-то старую на плечи набрасывает. - Куда ты? - кричу ей. - Искать, - бросила коротко. - Она раздетая выскочила. Замерзнет. И ушла в темноту. Я - за ней. Гриша опомнился, фонарь схватил, тоже побежал. Искали долго. Ольховка - деревня большая, оврагов много, да лес сразу за околицей начинается, буреломный, страшный. Дождь хлещет, ветер ледяной до костей пробирает, грязь ноги засасывает. Мы кричим: «Катя! Катенька!». А в ответ только ветер в верхушках сосен гудит: у-у-у… Час бродим, два. У меня уже сердце прихватывает, сил нет. Лена идет впереди, фонариком светит, спотыкается, падает в грязь, встает и снова идет. Лицо у нее белое, как мел, только глаза горят лихорадочным блеском. - Найду, - шепчет. - Должна найти. Не прощу себе, если… Нашли мы ее у старой мельницы, что на краю села, у самой реки. Там крыша давно провалилась, одни стены стоят. Сидела Катя в углу, на куче прелой соломы, сжалась в комочек, дрожит так, что зубы клацают на всю округу. Мокрая насквозь, губы синие. Лена к ней кинулась, куртку свою срывает, укутывает. Катя отпихивается вяло: - Уйди… не надо… - Надо, Катя, надо, - Лена ее к себе прижала, собой греет, по волосам мокрым гладит. - Дурочка ты моя, глупенькая… Принесли домой. Я сразу поняла - дело плохо. Жар у девки начался мгновенно, как пожар в сухом лесу. К утру уже бредила. Пневмония, да тяжелая. В район везти - не проедем. Мост через речку, тот, что к трассе вел, паводком подмыло, закрыли его. А по объездной - только на тракторе, да и то рискованно с такой больной. - Здесь лечить будем, - сказала Лена твердо. - Семёновна, пиши, что надо. Уколы я сама делать умею. И началась битва. Две недели, дорогие мои, две страшные недели смерть ходила вокруг их дома, в окна заглядывала, косой по стеклу скребла. Катя горела. Температура под сорок, ничем не сбивается. Она металась, кричала, звала мать. - Мама, мамочка, забери меня… Здесь холодно… Григорий почернел, постарел лет на десять. Ходил тенью, воду носил, дрова колол, а в комнату зайти боялся. Сядет у порога и голову руками обхватит. А Лена… Откуда только силы взялись в этом прозрачном теле? Она не спала. Вообще. Я приходила утром - она сидит у кровати, держит Катю за руку. Приходила вечером - она там же. Меняла мокрые простыни, с ложечки поила бульоном, уговаривала, как малого ребенка. Однажды ночью, в самый кризис, я осталась у них дежурить. Катя дышала тяжело, с хрипом, каждый вдох - как последний. Лена сидела на полу, положив голову на край матраса. Я задремала в кресле. Просыпаюсь от тихого звука. Смотрю - Лена стоит на коленях перед иконами в углу. Лампадка теплится, свет дрожит на окладе. И слышу я ее шепот. Не молитва это была, нет. Разговор. - Господи, - шептала она, и слезы текли по ее впалым щекам. - Не забирай ее. Ей жить надо. Она же маленькая еще, глупая. Если нужна жертва - меня возьми. Я пожила, я пустая, а у нее всё впереди. Пусть она меня ненавидит, пусть гонит, только пусть дышит. Слышишь? Забери мою жизнь, только ей оставь. Меня мороз по коже продрал. Столько силы было в этом шепоте, столько любви жертвенной, настоящей, какую не в каждом кино увидишь. Потом она встала, шатаясь от усталости, подошла к кровати. Катя застонала, заметалась: - Пить… воды… Лена подхватила чашку, приподняла ей голову. Катя глаза открыла. Мутные, воспаленные, но уже видящие. Смотрит она на Лену. Долго смотрит. На ее круги темные под глазами, на волосы нечесаные, на руки, шершавые от бесконечных стирок и уборок. - Ты почему здесь? - прохрипела Катя еле слышно. - Я всегда здесь, Катюша, - улыбнулась Лена одними губами. - Я никуда не уйду. - Ты… ты меня ремнем закрыла, - вдруг вспомнила девочка. Голос дрогнул. - Больно было? Лена замерла. Поправила одеяло дрожащей рукой. - Нет, родная. Не больно. Больно - это когд
Открыть в MAX- Просмотры
- 296
- ER
- 1,7%
- Реакции
- 5