Пост канала
яжело, так, что грудь ходуном заходила. - Так что ты меня не гони, Люба. Это мне в наказание... нет, не в наказание. В искупление мне это. Мать твоя - она теперь и моя. Будем дохаживать. Вместе. Это и есть семья. А легкого счастья я не ищу. Пустое оно, легкое-то. В ту ночь Люба впервые за полгода спала спокойно. Прошло три месяца. Весна наступила. Да такая дружная, ранняя! Снег сошел, ручьи зазвенели так весело, будто смеются над зимой. Грачи прилетели, галдят на березах у церкви. Воздух - пить можно, пахнет мокрой землей, почками тополиными и дымком. Иду я как-то мимо их дома. Гляжу - картина маслом. На крылечке, на солнышке, сидит Мария Ильинична. Виктор ей кресло старое переделал, колесики приладил, подушек наложил. Сидит старушка, укутанная в пуховую шаль, лицо чистое, спокойное, на коленях кот рыжий дремлет. Она ему что-то шепчет, пальцем за ухом чешет. А в палисаднике Виктор с Любой яблони белят. Люба расцвела, помолодела лет на десять. Платок яркий повязала, смеется, подает Виктору кисть. А он на нее смотрит с такой нежностью, что сердце радуется. Ильинична увидела меня, рукой машет. Я подхожу к калитке. - Здравствуй, Семёновна! - кричит. Голос слабый, дребезжащий, но ясный. - Заходи, чай пить будем! Зятек мой, Витенька, пряников привез городских, мягких! Люба подошла к забору, руки в извести, глаза сияют. - Знаешь, Семёновна, - говорит тихонько. - Мама ведь сундук свой открыла на днях. Тот самый, заветный, который никому трогать не давала, даже мне. Говорит: «Доставай, Любка, приданое». - И что там? - спрашиваю. - Золото-бриллианты? Люба улыбнулась, а в уголках глаз слезинки блеснули. - Письма там, Семёновна. От отца. И платье мое крестильное, крохотное такое, кружевное. И рисунки мои детские, которые я ей на 8 марта рисовала, еще в первом классе. Она всё хранила. Каждый клочок. Я думала, она суровая, любить не умеет... А она любила. Просто боялась, что я одна останусь, как она когда-то. А теперь, говорит, не боюсь. Теперь ты за мужем. Вечером того же дня я к ним все-таки зашла. Сидели мы на веранде. Солнце садилось, заливая всё вокруг малиновым светом. Самовар шумел, настоящий, угольный. Виктор разливал чай по блюдцам. Ильинична макала пряник в чай и жмурилась от удовольствия, как тот рыжий кот. - А хорошо-то как, Господи, - вдруг сказала она. - Жить-то как хорошо. Смотрю я на них и думаю: вот ведь как бывает, милые мои. Думали - обуза, думали - горе горькое, камень на шее. Мама в приданое... Тяжкое приданое, не спорю. Но кто его примет, кто не бросит, тот и получит самую главную награду - душу живую, совесть чистую и любовь, которой ни бури, ни годы не страшны. Возвращалась я домой уже в сумерках. В деревне тихо, только собаки иногда лают, да где-то гармошка играет. Дымок из труб столбами в небо уходит - к морозу ночному, значит. И так мне тепло стало на душе, так покойно. И вам того же желаю. Вот и скажите мне теперь, дорогие мои: а смогли бы вы так? Взять чужую боль в свои руки и согреть? Или правду говорят нынче, что каждый сам за себя? Я-то верю, что нет. Верю, что жива еще душа в людях. А вы?
Открыть в MAX- Просмотры
- 292
- ER
- 5,8%
- Реакции
- 17