Пост канала
ори. Не молчи. - Боюсь я говорить, - шепчет она. - Боюсь услышать, что он вещи собирает. Зима в тот год пришла ранняя, лютая. Снегу навалило по самые окна, морозы трещали такие, что птицы на лету мерзли. В один из вечеров, под самый Новый год, случилась беда. Виктора дома не было, уехал в район за запчастями для пилорамы, да метель его в дороге застала, застрял где-то. Люба одна с матерью осталась. У Ильиничны приступ случился. Буйство. Ей показалось, что дом горит. Она как-то умудрилась с кровати сползти - парализованная-то! - и поползла к печке. Люба вбегает из сеней с дровами, а мать у печи заслонку открыла и угли выгребает на деревянный пол. - Туши! - кричит. - Горим! Люба дрова бросила, кинулась к ней, стала оттаскивать. А старушка сильная стала, как бесноватая. Вцепилась Любе в волосы, клок выдрала, кусается, царапается. - Пусти, ведьма! Сжечь меня хочешь! Угли на полу тлеют, дым пошел. Люба плачет, кричит, мать за руки хватает, а та ей в лицо плюет. Кое-как оттащила, водой залила угли, сама вся в саже, руки обожженные. Повалила мать на кровать, привязала простыней, чтоб та не встала. Сидит Люба на полу, посреди разгрома, и воет. Тихо так, по-волчьи. Сил нет подняться. В доме холодно - дверь-то нараспашку осталась, выстудило все. И темнота, только лампадка в углу теплится. И тут дверь скрипнула. Виктор входит. Весь в снегу, брови инеем покрыты, усы замерзли. Встал он на пороге, смотрит. Запах гари, перевернутый стул, вода на полу черная. Люба на полу сидит, растрепанная, лицо в саже и крови (мать щеку расцарапала), а на кровати старуха привязанная хрипит и проклятия шепчет. Вот он, момент истины. Я бы сама, грешным делом, развернулась и ушла. Невыносимо это видеть. Люба голову подняла, смотрит на него обреченно. - Уходи, Витя, - говорит она тихо, безжизненно так. - Уходи. Не могу я больше. И тебя мучить не хочу. Это мой крест, мне его и нести. Оставь нас. Найди себе нормальную, без довеска. Тишина в доме повисла такая, что слышно, как мышь под полом скребется. Только ветер в трубе завывает: "Ууу-ходи, ууу-ходи…" Виктор молча снял тулуп, стряхнул снег. Повесил на гвоздь. Снял валенки. Прошел в комнату. Люба глаза зажмурила, ждет приговора. А он подошел к ней, наклонился и... взял её на руки. Легко так, как пушинку. Понес к дивану, положил, пледом укрыл. - Лежи, - говорит. - Ты замерзла совсем. Потом пошел к ведру с водой, намочил полотенце. Подошел к кровати тещи. Ильинична притихла, смотрит на него исподлобья, глазами вращает. - Ну что, мать, - говорит Виктор спокойно, голосом ровным, густым. - Воевали? Он начал вытирать ей лицо. Осторожно, бережно, как ребенку. Сажу смывает, слюну. Старуха дернулась: - Ты кто? Уйди, антихрист! - Я Витя, - говорит. - Зять твой. А ты чего буянишь? Дочку обидела? Он развязал простыню. Ильинична хотела было рукой его ударить, а он перехватил ее руку, сухую, узловатую, и... поцеловал. Прямо в тыльную сторону ладони. Я когда об этом узнала, у меня самой слезы брызнули. - Руки-то у тебя ледяные, Мария Ильинична, - говорит Виктор. - Замерзла? Сейчас чаю согреем. С малиной. Любишь с малиной? Ильинична замерла. Рот открыла, смотрит на него. И вдруг, впервые за много лет, у нее из глаз, мутных, выцветших, потекли слезы. Не злобные, а настоящие, человеческие. - Витенька... - прошамкала она. - А я думала, это немцы пришли… - Нет немцев, мать. Свои мы. Все свои. Люба лежит под пледом, смотрит на это и поверить не может. А Виктор прибрал в комнате, пол подтер, печку затопил заново. Тепло пошло, живое, печное. Сел он потом на стул между ними - между женой и тещей. - Знаешь, Люба, - сказал он тогда, глядя на огонь. - У меня ведь мать тоже тяжело уходила. Рак ее съел. Я тогда молодой был, дурной. Все бежал куда-то, все мне казалось - успею, успею... А она лежала одна, пока я на танцы бегал. Умерла она, когда меня дома не было. Я пришел - а она уже холодная. Всю жизнь себе простить не могу, что воды ей не подал в последний час, что за руку не подержал. Он помолчал, вздохнул т
Открыть в MAX- Просмотры
- 290
- ER
- 1,4%
- Реакции
- 4