Пост канала
Любе тогда уж к пятидесяти подбиралось. Хорошая она баба, справная, лицом светлая, только глаза у нее всегда были грустные, будто виноватые. Всю жизнь она при матери прожила. Мать ее, Мария Ильинична, женщина была крутого нрава. Всю деревню в страхе держала, когда бригадиром была, и дочь свою в ежовых рукавицах воспитывала. Женихов отваживала, учиться в город не пустила: «Куда тебе, дурехе, одной? Пропадешь, опозоришься, а мне стакан воды кто подаст?» Так Люба и осталась. Красота ее, тихая, полевая, с годами поблекла, спряталась за ранними морщинками да сединой в тугой косе. Работала она на почте, письма разносила. И вот, нате вам - чудо. Приехал к нам в Заречье новый лесник, Виктор. Мужик серьезный, вдовец, молчаливый, с руками золотыми. Как уж они с Любой разглядели друг друга - Бог весть. Может, когда на почту заходил, а может, когда он забор ей поправлял. Только стали их видеть вместе. То он ее с тяжелой сумкой встретит, то она ему пирогов занесет. Вся деревня, конечно, загудела. Зинаида, соседка моя, первая прибежала: - Семёновна, слыхала? Любка-то наша, старая дева, жениха отхватила! Да какого! Только вот куда она его приведет? У нее ж Макаровна дома, зверь, а не бабка. И правда. Мария Ильинична к тому времени совсем сдала. Ноги отказали, слегла. Да если б только ноги... Голова у нее стала путаться. То всех узнает и бранится так, что уши вянут, то лежит и в потолок смотрит, никого не помнит, ложкой по тарелке стучит. Тяжелая стала, капризная. Деменция - слово-то какое научное, холодное. А по-нашему, по-деревенски - впала в детство старушка. Только детство это злое, обиженное. Свадьбу сыграли тихую. Расписались в районе, да посидели вечером у Любы в доме. Я заходила поздравить, давление Ильиничне померить заодно. Захожу, а в доме дух стоит... Знаете, этот запах старости, болезни, лекарств и нестираного белья, который, кажется, в стены въедается. Люба старалась, мыла, проветривала, но куда там. Сидят они за столом, Люба в новом платье синем, Виктор в рубашке белой, а в углу, за занавеской, на кровати мать стонет. - Любка! - кричит. - Любка, воды дай! Отравить меня хотите, ироды! Кто там чавкает? Гони чужака, гони, он вор! Люба красная вся, пятнами пошла, руки трясутся, вилку уронила. Вскочила, побежала за занавеску: - Мама, тише, это Витя, муж мой... Попей, мамочка. - Какой муж? Отродясь у тебя мужа не было! - орет так, что стекла дребезжат. Виктор сидит, желваки ходят, кулак на столе сжал. Я тогда подумала: «Не выдержит мужик. Ох, не выдержит. Сбежит через месяц. Кому охота в аду жить?» И потекли их будни. Виктор к Любе переехал. Дом подлатал, крыльцо перебрал, баню новую срубил. Хозяин. А вот счастья в глазах у Любы не прибавилось. Почернела она, осунулась. Как-то прибегает ко мне в медпункт, дождь льет, а она в одной кофте, галоши на босу ногу. - Семёновна, дай чего-нибудь... Сил моих больше нет. Усадила я ее, чаю налила с мятой да пустырником. А ее трясет, зубы о стакан стучат. - Что случилось, дочка? Обижает Виктор? - Нет! - выдохнула она, и слезы градом. - Что ты, Семёновна! Он золотой. Он терпит. А она... Она его изводит. Специально, понимаешь? То суп на пол выльет, когда он заходит. То ночью орать начнет, песни петь матерные. То под себя сходит, пока мы едим, и смеется... Люба закрыла лицо руками, и пальцы у нее, шершавые, натруженные, побелели от напряжения. - Я, Семёновна, грех на душу беру... Я иногда смотрю на нее и думаю: «Господи, когда же ты приберешь ее?» А потом сама себя боюсь. Это же мама... Она же меня растила... Но она мне и жизни не дает! Я вижу, как Витя на нее смотрит. Молчит. Уходит курить на крыльцо и сидит там часами. Он уйдет, Семёновна. Уйдет он от нас. Кто такое "приданое" вытерпит? Зачем ему баба с таким горбом на шее? Я ее по голове глажу, как маленькую, а самой сказать нечего. Потому что правда это. Горькая, как полынь. Мужики - они ведь часто слабые на быт, им покой нужен, уют. А тут - война каждый день. - Терпи, Любаша, - говорю. - Крест такой твой. А с Виктором погов
Открыть в MAX- Просмотры
- 308
- ER
- 1,6%
- Реакции
- 5