Пост канала
рела, и пелена спадала с моих глаз. Сидит женщина, на которую я похожа. По документам – мне мать. Но которой и в голову не приходит пожалеть меня, приласкать, защитить. «Она меня совсем не любит!» И тут я вспомнила, как она меня подростком в письмах к себе в гости звала и денег даже на дорогу присылала. Только просила, чтобы я себя за ее племянницу выдала и мамой не называла. А мне четырнадцать лет было. Я стала в дорогу собираться. Бабушка, которую я мамой звала, сказала мне, что я письмо невнимательно читала. И сказала, что я маме совсем не нужна. Я тогда обиделась очень, но бабушка меня в гости к матери тогда так и не отпустила. Теперь я поняла, почему. Это была чужая женщина. Что не сложилось – силой не сложишь. Добрались мы до нашего села. Уже вечерело, когда мы вышли из автобуса и, вконец измотанные дорогой, побрели к нашему дому. Я волочила почти по земле нашу поклажу. Нас никто не видел, и бабушка не могла знать, что мы приехали, но она почувствовала наше приближение. Вытирая руки о фартук, она вышла на середину улицы и стала смотреть вдаль. Приглядевшись, она вскрикнула и каким-то непостижимым образом побежала нам навстречу на своих больных ногах. – Доча! – кричала она. – Доча! Я уж не чаяла тебя увидеть на этом свете живой и здоровой. Открылась мне именно в ту минуту простая истина: не ко мне ехала мать – она стремилась к своей матери. Вот, по кому она тосковала, вот, кто заставил ее предпринять это путешествие. Мать и дочь проговорили всю ночь. Им было, что вспомнить, о чем погрустить, чему порадоваться. Они были свои, а мы – чужие. Утром мать открыла чемоданы. Я думала, достанет она подарки внучкам своим, и мне, и маме. Но в чемоданах были… обноски. – В деревне все сгодится, – весело говорила мать. – Что добру пропадать? У нас в городе в таком на люди не покажешься, а у вас вещи еще послужат! Я потом, после её отъезда, все это сожгла в печке. У нас рядом был леспромхоз, и там в магазине были такие японские товары, что и качеством, и видом своим городским нарядам не уступали. Обидно мне стало, что мама была не бедным человеком и вроде не глупым, а такие «подарки» нам привезла. После войны она работала прокурором большого города! И выглядела очень хорошо! Молодо! Детям моим себя бабушкой называть она не разрешила. У неё было редкое имя – Изольда. Вот точно, что изо льда! Потом она уехала, так и не дождавшись моих родов, прогостив у нас ровно недельку. Я её не провожала. Чемоданы у неё опять были неподъемные. Она отоварилась в леспромхозе на все свои деньги и даже у нас заняла без отдачи. И японскую аппаратуру купила, и сервизы японские, и два коврика. А уж одежды всякой накупила в избытке. Когда прощалась перед отъездом, опять голосила и причитала с сухими глазами. Когда автобус тронулся, я ей вслед не смотрела и не махала рукой на прощание. Если бы бабушка рядом в слезах не стояла, я бы громко крикнула: «Скатертью дорога!» Потом письма она писала. В перестройку работу потеряла, просила ей помочь материально. Я помогла. Из уважения к памяти моей бабушки. Что же чувствовала та маленькая девочка из истории, так похожей на сказку? Что она ощутила, когда мать стала расчесывать ей волосы? Я так и не знаю. Не знала в детстве и так и не узнала в зрелости. Не озарил меня этот удивительный свет материнской любви, не пролился поток любви на меня. Отец мой после войны не отозвался. Я не думаю, что он меня бросил. Думаю, что погиб. Только похоронку нам не прислали - не знали, куда. Письма я его берегу и по сей день. «Расти большой и умной, дорогая родная моя доченька!» – эти строчки письма как наказ для меня на всю жизнь. Его отцовское благословение. У меня пять девочек. Одна другой лучше! Одна из двойняшек в Москве работает, а другая – медик. В госпитале – майор медицинской службы. И другие дочери в люди вышли. Четверо внуков и пятеро внучек. Всех я очень сильно люблю и всеми одинаково дорожу. А недавно моя маленькая внучка принесла мне гребешок и розовые ленточки. – Бабушка! Заплети мне косички! Я так
Открыть в MAX- Просмотры
- 279
- ER
- 0,4%
- Реакции
- 1