Пост канала
– Господи, что с ним? Кот влетел в дом, покрутился по кухне, опрокинул миску с водой и снова бросился к двери. Выскочил на крыльцо – и опять к калитке, и опять замер, глядя в сторону котельной. И тут Михалыч тоже почуял. Не носом – нос у него давно был прокуренный, негодный – а тем шестым чувством, которое он развил за тридцать лет лесничества. Тем, что подсказывало в лесу: «Стой. Слушай. Что-то не так». Он втянул воздух. И на третий раз – уловил. Горелым тянуло. Слабо, едва-едва, как бывает, когда пожар ещё только зарождается, ещё не набрал силу, ещё только пробует огнём доски и траву. – Нинка! Палёным пахнет! Вышел за калитку. Дыма не видно – но ветер дул оттуда, с оврага, и нёс запах, тонкий, почти неуловимый. Михалыч достал из кармана телефон – старый, кнопочный, с треснувшим экраном – и набрал сына. – Витька! Дуй сюда. Кажись, горит что-то у котельной. Витька пришёл через три минуты – длинный, жилистый, в шлёпках на босу ногу. Пошли к оврагу. Дым увидели, когда перевалили через гребень. Из окна котельной тянулась серая струйка, лениво завиваясь в раскалённом воздухе. – Мать честная, – сказал Витька. Подбежали. Из щели двери тянуло густым, едким дымом. Михалыч толкнул дверь – петли заскрипели, как живые – и в лицо ударило жаром. Внутри тлели старые доски, ветошь, хлам в углу. Огня почти не было – только тление, но жадное, хищное, готовое в любую секунду вспыхнуть. – Витька, звони в пожарку! Живо! А сам метнулся обратно за вёдрами и заорал на всю улицу: – Горим! Котельная горит! Народ, подъём! Село ожило. Захлопали двери, загавкали собаки. Первым прибежал Серёга-тракторист – в трусах, но с огнетушителем, который, как потом выяснилось, был просроченный. За ним – тётка Люба с вёдрами, Зинка из магазина, и пошло-поехало. Тушили всем миром. Таскали воду из колонки, лили на стены, на крышу. Михалыч командовал – привычка лесничего, тушившего не один пал. Витька обжёг руку, отдирая горящую доску, но заметил только потом. Пожарная приехала через двадцать минут. Уже справились сами. Старший пожарный – усатый, квадратный – походил вокруг, поковырял сапогом доски и сказал: – Повезло вам. Ещё минут двадцать – и пошло бы по траве к домам. Сухота такая, бурьян как порох. А там заборы, сараи, дровяники. Полдеревни бы выгорело. Поднял с земли смятую пачку сигарет. – Ночевал тут кто-то. Костерок развёл, а затушить не затушил. Тряпьё – оно как фитиль, часами тлеет, а потом – пых, и пошло. Витька сидел на бревне и вдруг рассмеялся: – Бать, это ж кот нас поднял. Если б не он – не почуяли бы, пока не полыхнуло. А кот сидел в стороне, на тёплом камне, и умывался. Как ни в чём не бывало – вот и весь героизм. Сделал своё дело и в сторонку. Вечером собрались у Михалыча под яблоней. Зинка достала колбасу «для особого случая», Серёга притащил самогон. Сидели, пили, вспоминали. – Надо ему имя дать, – сказала Нинка. – Нормальное. Заслужил. – Спасатель! – крикнул Серёга. – Пожарный! – предложила тётка Люба. Михалыч докурил самокрутку, затушил о каблук и посмотрел на кота. Кот посмотрел на Михалыча – одним глазом прямо, другим вбок – и в этом взгляде было столько спокойного, нездешнего ума, что у Михалыча перехватило горло. – Дозор, – сказал он тихо. И все замолчали, потому что это было правильно. Не красиво, не пафосно – а правильно, как бывает, когда слово попадает точно в цель. С того дня Дозора знал каждый. Антонина связала ему подстилку. Зинка поставила у магазина эмалированную миску с надписью «Дозор» – буквы вывел маркером Витька-левша, корявые и смешные. А Михалыч стал мастерить будку – с двускатной крышей и круглым входом. Строгал целую неделю, покрасил зелёной краской и написал над входом одну букву: «Д.» – Ты бы так забор чинил, – ворчала Нинка. – Забор – дело десятое. А Дозор – живая душа. Кот будку обнюхал, залез, повертелся – и вышел. Лёг на крыльце. Михалыч крякнул: «Котов не заставишь». Но через неделю, когда зарядили дожди, Дозор сам зашел к Михалычу в дом, запрыгнул н астарое кресло в сенях и уснул, свер
Открыть в MAX- Просмотры
- 907
- ER
- 14,3%
- Реакции
- 130