Пост канала
Она закрыла дверь. Постояла по эту сторону, прижавшись лбом к холодному стеклу. За окном кот поднялся, спрыгнул со ступеньки и пошёл. Как вчера. В сторону пустыря. Людмила сдёрнула с крючка фонарик, маленький, жёлтый, который держала под прилавком на случай отключения света. Натянула куртку поверх халата. Вышла. Кот шёл метрах в двадцати впереди. Не оглядывался. Тротуар кончился, начался пустырь: битое стекло, арматура, мёртвые лопухи в человеческий рост. Фонарик выхватывал кусками мокрую землю, ржавую проволоку, собачьи следы в грязи. Где-то вдалеке лаяла дворняга, лениво, без злобы. Людмила шла, стараясь не шуметь. Сердце колотилось в горле. Ладони вспотели, фонарик скользил в пальцах. Зачем она идёт за котом через пустырь в девять вечера? Дурость. Чистая дурость. Но ноги шли. За пустырём стоял старый дом. Двухэтажный, кирпичный, с провалившейся крышей на левой стороне и заколоченными окнами. Людмила знала его: раньше тут жили железнодорожники, семьи по двое на этаж, палисадник с георгинами, верёвки с бельём во дворе. А потом дом расселили, и он стоял лет пять пустой, обрастая бурьяном и мусором. Местные обходили его стороной. Говорили, там бродяги ночуют. Говорили, крысы. А Людмила просто старалась не смотреть в ту сторону, и всё. Кот юркнул в щель между досками, которыми забили вход. Людмила посветила фонариком. Доска внизу сдвинута, щель как раз для кошки. Или для человека, если лечь на бок. Она потянула доску. Гвоздь заскрипел, дерево влажное, мягкое от гнили. Доска отошла. Внутри темнота и запах. Сырость, плесень, что-то кислое. И ещё один запах, слабый, сладковатый. * * * Луч фонарика упёрся в стену. Обои отслоились, висели языками. Бетонный пол, осколки штукатурки, пустые жестяные банки из-под тушёнки. На полу у стены лежал матрас. Серый, продавленный, с рваным краем. А на матрасе лежал человек. Людмила вздрогнула так, что чуть не выронила фонарик. Луч метнулся по стене, вернулся. Старик. Худой, ссохшийся, в тёмном свитере с дырой на локте, из которой торчали белые нитки. Борода нестриженая, седая, клочками. Лицо жёлтое, ввалившееся. Руки поверх одеяла, тонкие, с синими жилами, дрожат мелкой дрожью. Рыжий кот сидел у него на груди. Мурлыкал. Тихо, ровно, как моторчик, который вот-вот сядет. Старик открыл глаза. Мутные, слезящиеся. Посмотрел на свет фонарика и отвернулся, закрылся рукой. – Кто здесь? Голос тихий, хриплый. Треснутый, как та доска на входе. – Я... я из магазина. Продавщица. Людмила. Ваш кот... он каждый вечер к магазину приходит. Старик опустил руку. Посмотрел на неё. Потом на кота. И губы его, сухие, в трещинах, дрогнули. – Рыжик. Рыжик мой. Привёл всё-таки. Людмила стояла в дверном проёме и не могла сдвинуться. В горле встал ком, жёсткий, как кость. Она перевела фонарик ниже. У матраса стояла пластиковая бутылка с водой. Пустая. Рядом целлофановый пакет, а в нём, аккуратно завёрнутый в тряпку, паспорт. Красная обложка, потёртая по углам. Не бомж. Не бродяга. Человек с паспортом, с именем и с котом на груди. * * * Людмила вошла. Присела у матраса на корточки. Руки тряслись, но она заставила себя сесть и не вскакивать. – Как вас зовут? – Василий Кузьмич. Косарев. – Василий Кузьмич, вы давно тут? Старик закашлялся. Долго, надсадно, с хрипом в лёгких. Кот на его груди встал, переступил лапами, но не ушёл. Лёг обратно. Рыжая голова на рыжей бороде. – Три недели. Или больше. Я со счёта сбился. Людмила прикусила губу. – А как же... Где вы жили до этого? Василий Кузьмич отвёл глаза. Долго молчал. Капля с потолка шлёпнулась о бетон. И ещё одна. И ещё. – Квартира у меня была. Однокомнатная, на Лесной, дом четырнадцать. Тридцать два года прожил. Обои сам клеил, трубы менял, плитку в ванной положил. Тамара, жена, померла четыре года назад. Детей нет. Только племянник, Олег, брата сын. Он помогал поначалу: то продуктов привезёт, то денег подбросит, то лампочку вкрутит. Я думал, вот, хоть один человек помнит, что я живой. А потом начал разговоры: дядь Вась, давай я за тобой присмотрю,
Открыть в MAX- Просмотры
- 1 259
- ER
- 11,6%
- Реакции
- 146