Пост канала
2 — Прекрати-и! — не сдержалась Лена и закричала. — Почему ты про меня такое говоришь? — Я мать твоя. Что хочу, то и говорю. — Ты точно моя мать? — вырвалось из уст дочери. — А чья? Ещё и огрызается. Совсем от рук отбилась. Лена выскочила из кухни, как ошпаренная, в гостиной села на диван, сняла очки и заревела. Мать разговаривала с ней, как с самой пропащей девкой, на которой уже и пробу-то ставить негде. Ей хотелось себя ущипнуть, чтобы проверить: уж не спит ли она случайно? Может, это сон? Страшный сон. Странный сон. Лена ущипнула себя и, подрагивая плечиками, сказала вслух: «Нет. Не сон» К ней пришёл Прошка, прижался и спросил: — Ты чего плачешь? — Так, захотелось. — А ты расхоти и перестань. Пойдём, погуляем? — братишка потянул её за руку в сторону коридора. — А может, и правда сходить с ним погулять? Дома меня всё равно ничего хорошего не ждёт, — в раздумьях проговорила она. — Пошли-и! Я на качелях буду тебя качать сам! — улыбался Прошка, радуясь, что сестра почти согласилась. — Пойдём, — Лена вытерла слёзы, надела очки. Молча она с братом вышла в коридор. Прошка уже второпях засунул ноги в сандалии и намеривался их застегнуть, как мать выглянула из кухни и громко спросила: — И куда это вы лыжи навострили? — Мы гулять пошли, мам, — пояснил Прошка. — А кто разрешил? — А что, нельзя, что ли? — вопросом на вопрос ответил сын. — Нельзя! — мать произнесла это так, что сразу стало понятно: спорить с ней бессмысленно. Прошка скуксился, но снимать сандалии не стал. Надеясь, что мать передумает. И мать вдруг смилостивилась: — Ты иди, гуляй, а эта пусть дома сидит. Прошка, не застёгивая сандалий, выскочил из квартиры, боясь, что его окликнут и оставят дома. Лена вернулась в комнату, села за пианино и стала играть «Лунную сонату» Бетховена. Душа её страдала от обиды и несправедливости. Звуки сонаты, словно морские волны, бились о берег и заглушали боль души. Не прошло и трёх минут, как ей стало легче. Она отпустила боль, не желая держать её в себе. Мать, словно почувствовала это, и не дала ей доиграть, крикнув: — Хватит бренчать! На работе весь день шум да гам, и тут никакого покоя. И чтобы при мне больше не играла. Поняла? — Поняла. — Давно бы так, — вдруг успокоилась мать, как будто и не было у неё больше никаких претензий к дочери. Лена закрыла клавиши пианино крышкой и облокотилась на неё. Мать подошла, села рядом на стул и ещё раз переспросила: — Ты точно не беременна? — Ну, нет же! Нет! Мне даже говорить об этом стыдно. — Все вы такие: сначала говорить стыдно, а потом уже поздно. Что ты хотела спросить? И Лена спросила то, что ей не давало покоя: — Мама, а зачем ты мне на лицо подушку положила, когда я ещё совсем крохотной была? — Ты о чём? — Тогда ещё у бабки Марфы икона упала и раскололась. Татьяна смотрела на дочь и не верила, что такое возможно. — Ты помнишь? — Да-да! Помню. — Не можешь ты этого помнить. Тебе тогда и трёх месяцев ещё не было. Тебе показалось, — твердила Татьяна. — Я хотела, но одумалась. Ты орала так, что я не знала, как тебя успокоить. — А почему тогда я запомнила то, что чуть не задохнулась под подушкой? — Тебе показалось. Навалилось на меня тогда одно за другим: бабка Марфа мне гадостей наговорила, и из декрета уже надо было на работу выходить, а место в ясли не давали. Я не знала, что мне с тобой делать, и как жить дальше. Ты орёшь. Я взяла подушку и подошла к тебе. Раздался грохот, подушка выпала из моих рук. Как сейчас помню: бабка Марфа пришла и сказала: «Танька, глянь-ка! Икона-то моя упала и раскололась на три части. Знак, видать, какой свыше». — Мама! Бедная моя мама! Ты столько со мной натерпелась. Прости, а?
Открыть в MAX- Просмотры
- 1 520
- ER
- 6,1%
- Реакции
- 93