Пост канала
- фото
Сорок лет он считал собственную трусость христианской кротостью, пока от него не потребовали стать соучастником подлости Заведующий складом швырнул грузчику акт о крупной недостаче. Выбор стоял простой: либо Андрей молча оплатит чужое воровство, либо прямо сейчас окажется на улице. *** У Андрея была привычка, въевшаяся глубже копоти в ладони: слушая чужую речь, он заранее начинал мелко, сокрушенно кивать. Начальник ли орал у конторки, сосед ли по коммуналке, краснорожий дядя Слава, требовал с порога рубль на опохмел, кассирша ли в магазине швыряла сдачу мимо раскрытой ладони — Андрей уже соглашался. Он кивал шеей, плечами, всем своим сорокапятилетним, мягко оплывшим телом, в котором еще угадывался когда-то крепкий парень из речного техникума. Кивок этот означал: «Виноват. Не сердитесь. Я не помешаю». По вечерам, в своей двенадцатиметровой комнате с окном на глухую кирпичную стену, он снимал заскорузлые от складской сырости штаны, зажигал перед копеечной бумажной иконкой лампаду и подолгу стоял на коленях. Молился он усердно, до ломоты в суставах, вычитывал правило слово в слово. Больше всего он любил мысль о смирении. Смирение казалось ему теплым ватным одеялом, под которое можно было забиться с головой, чтобы снаружи не достали. «Христос терпел и нам велел, — шептал он, глядя, как крошечный огонек плавает в масле. — Подставь ланиту. Не противься злому». Под эти слова было так покойно прятать стыд. Когда сменщик Колька бросал на него недоразгруженную фуру с мороженым хеком и уходил пить пиво, Андрей говорил себе: «Потерплю Христа ради», — и надрывал поясницу до темных кругов перед глазами. Когда на базе задерживали зарплату на три недели, а он стыдился спросить свое и варил пустую перловку, он думал: «Нестяжание». Когда дядя Слава врубал в два часа ночи хриплый шансон, Андрей лежал лицом к стенке, стиснув зубы до зубной боли, и уговаривал себя: «Любовь долготерпит». Это было удобно. Трусость, названная святостью, перестает вонять трусостью. Она начинает пахнуть ладаном. В ноябре на оптовой базе, где Андрей таскал ящики седьмой год, обнаружилась пропажа. Не хватило четырех ящиков сырокопченой колбасы — дорогой, вакуумной. Вещь для базы привычная: Колька со вторым грузчиком, Лёхой, неделю ходили с масляными сытыми мордами, а во двор заезжала старая «девятка» Лёхиного кума. Заведующий складом, Валерий Петрович — человек с одутловатым, словно из серого мыла вылепленным лицом и тяжелыми водянистыми глазами, — вызвал к себе не Кольку и не Лёху. Он вызвал Андрея. Конторка была душной, пахло застарелым табаком и мокрым картоном. На столе лежал акт о недостаче. — Подписывай, — сказал Валерий Петрович, даже не поднимая головы от накладных. — С тебя удержим. Раскидаю на три месяца, так и быть. Без процентов. Андрей по привычке качнул головой, соглашаясь, но горло вдруг перехватило сухим спазмом. Сумма была огромная. Это значило — три месяца не платить за комнату, питаться хлебом и водой, просить милостыню. — Валерий Петрович… — голос Андрея прозвучал тонко, сипло, как несмазанная тележка. — Да ведь я же… Я в тот день на яблоках стоял. На пятом пандусе. Коля же принимал колбасу-то. Его смена была. Заведующий медленно отложил шариковую ручку. Он посмотрел на Андрея не с яростью даже, а с той ленивой, привычной брезгливостью, с какой сытый кот смотрит на тряпку, которой его собираются согнать со стула. — А мне плевать, кто принимал, — негромко, веско произнес он. — Колька мне завтра колесо проколет или витрину разобьет. Лёха вообще с участковым вась-вась. А ты, Андрюша, человек тихий. Божий. Ты ж у нас зла не помнишь. Подписывай, говорю. И скажи спасибо, что вообще держу. Ни семьи у тебя, ни кола, ни двора. Ничтожество ты, Андрей. Пустое место. Тебя на мороз выкинь — к вечеру собаки объедят, никто не спохватится. Валерий Петрович пододвинул лист. Андрей стоял, опустив руки по швам. Пальцы мелко дрожали.
Открыть в MAX- Просмотры
- 169
- ER
- 2,4%
- Реакции
- 4