Пост канала
ву европейских государств. Потом другие, которые передавали из рук в руки и не оставляли открыто на столе. Какие-то приходили из-за границы, какие-то существовали только в рукописях. Для Евгения всё это было захватывающим приключением. Он читал вслух, ходил по комнате, спорил с авторами, останавливался на особенно сильных местах и требовал от Ильи немедленного ответа. Илья относился к прочитанному осторожнее, но именно его мысли менялись глубже. Чем больше они узнавали, тем труднее становилось принимать без вопросов тот порядок, который раньше казался естественным. Они начинали замечать противоречия там, где прежде видели только привычную государственную систему. Их всё чаще занимал вопрос: обязана ли образованная часть общества только служить существующему порядку или имеет право рассуждать о том, каким он должен быть? Евгений отвечал на это просто: — Если никто не будет говорить, ничего никогда не изменится. — Говорить мало, — возражал Илья. — Нужно понимать, к чему приведут твои слова. — А если всё время бояться последствий, можно прожить жизнь и ничего не сделать. — Можно. Но можно разрушить больше, чем собирался исправить. Такие разговоры затягивались далеко за полночь. Они спорили, сердились друг на друга, расходились недовольные, а на другой день снова встречались. Со временем круг общения ширился. Встречались по вечерам на каких то квартирах, стараясь не привлекать лишнего внимания. Говорили о государстве, законах, суде, власти, о возможных переменах. Поначалу всё это ещё напоминало горячие разговоры молодых образованных людей, которым казалось, что достаточно правильно сформулировать мысль — и мир непременно услышит её. Но постепенно тон менялся. Однажды на стол легла рукописная тетрадь. Илья сразу почувствовал тревогу. До этого можно было спорить и убеждать себя, что они просто рассуждают. Написанное слово было совсем другим делом. Оно оставалось. Его можно было найти, отнять, прочитать совсем не тем людям. Однажды, когда остались вдвоём, Илья произнёс. — Мне это не нравится. Евгений усмехнулся. — Тебе уже давно ничего не нравится. — Разговор исчезает. Бумага остаётся. — Значит, ты боишься? Илья поднял на него глаза. — Я не хочу, чтобы твоя горячность однажды стоила нам слишком дорого. Евгений перестал улыбаться. — А я не хочу всю жизнь молчать только потому, что кому-то так спокойнее. Илья ничего не ответил. Понимал: друг уже изменился. Раньше Евгений увлекался новыми идеями. Теперь он верил в них. Но страшнее было другое — Илья осознавал, что и сам уже не может вернуться назад. Он по-прежнему был осторожнее, не доверял громким словам и не разделял стремления Евгения бросаться вперёд, не думая о последствиях. Однако прежняя жизнь, в которой всё было понятно и заранее решено, уже казалась слишком тесной. Однажды поздним вечером они снова сидели вдвоём. На столе лежала та самая рукописная тетрадь. Евгений спросил: — Ты всё ещё считаешь, что мы зашли слишком далеко? Илья некоторое время молчал, потом открыл первую страницу. — Я считаю, что мы сами ещё не понимаем, куда идём. Но сделать вид, будто ничего не происходит, уже не получится. Именно тогда всё стало по-настоящему серьёзно. Они ещё не считали себя заговорщиками, не помышляли о восстании и не собирались бороться с государем. Им казалось, что они всего лишь ищут ответы и пытаются говорить о том, о чём старшие предпочитают молчать. Они были молоды, образованны и слишком уверены в том, что мысль сама по себе не может быть преступлением. А потом появилась Машенька. Вернее, Мария Григорьевна Кислицына — молодая барышня хорошего дворянского происхождения, красивая, живая, удивительно лёгкая в общении. Она жила в Петербурге вместе с матерью в небольшом особняке, который давно уже не мог соперничать с блеском богатых столичных домов. Маменька часто болела, деньги из имения приходили нерегулярно и их едва хватало на спокойную жизнь, но Мария Григорьевна умела не замечать бедности там, где другой давно бы начал жаловаться. Продолжение.
Открыть в MAX- Просмотры
- 8 642
- ER
- 15,5%
- Реакции
- 1 340