Пост канала
ли, опутывая сына и мать, и в этом звоне было столько тоски, столько боли, что даже слуги, столпившиеся поодаль, отвернулись. – Андреюшка, – шептала Голиндуха, гладя сына по спутанным волосам. – Дюша, не плачь. Я живая. Я с тобой. Не плачь, сынок. – Матушка,беда-бедушка, – бормотал Дюша, уткнувшись лицом в её плечо. Слуги смотрели на эту сцену, и на лицах многих было сострадание. Юродивого жалели. Голиндуху боялись, а Данилу ненавидели. Он стоял в стороне, скрестив руки на груди, и смотрел на них равнодушно, как на пустое место. Слуги доложили о случившемся барыне. Салтыкова вышла на крыльцо, окинула двор холодным взглядом и махнула Даниле. Тот подошёл, низко кланяясь. – Ты кого привёз? – спросила она, и голос её был тихим, но в этом шёпоте было столько яда, что Данила невольно сжался. – Мне девка нужна, а не старуха. – Барыня, – начал Данила, – это она прячет её, я след нашёл. Девка в её землянке была, в яме пряталась. Старуха её укрывала, я знаю. – Ты знаешь, – повторила Салтыкова. – Но привёз мне не девку, а старуху. Зачем мне эта ведьма? Что с неё проку?! – Барыня, – Данила снова поклонился, – дозволь допросить её с пристрастием. Авось развяжет змеиный язык свой… Салтыкова хотела что-то ответить, но в этот момент к ней подбежала сенная девка, запыхавшаяся и бледная. – Барыня! – выпалила она. – Граф Разумовский пожаловал! Салтыкова нахмурилась. – Пётр Григорьевич? Неужто сам? – Нет, барыня. Не Пётр Григорьевич. Молодой. Никита Алексеевич. Салтыкова вздрогнула. Её лицо мгновенно изменилось. Гнев исчез, уступив место холодной, расчётливой любезности. Она обвела двор быстрым взглядом. – Всем молчать! – приказала она. – Старуху в подвал, на цепи. Немедленно! Дюшу увести. Чтобы ни один из них на глаза гостю не попался. Живо! Данила схватил Голиндуху за шиворот и потащил к одному из строений. Дюша бросился за ними, но двое слуг перехватили его и уволокли в сторону конюшни. Юродивый кричал, вырывался, цепи гремели, но его голос потонул в общем шуме. Салтыкова поправила платье, пригладила волосы и направилась в парадную, где её уже дожидался молодой граф. Улыбка, холодная и сдержанная, но всё же улыбка, тронула её губы. Она протянула гостю руку для поцелуя, и Никита, следуя этикету, коснулся её пальцев. – Никита Алексеевич, – промолвила она, оглядывая его с головы до ног. – Какой приятный сюрприз. Я уж не чаяла увидеть вас когда-нибудь в своём доме. А у меня как раз и обед готов. Откушайте со мной, чем Бог послал, не побрезгуйте… – Что вы, Дарья Николаевна, – ответил Никита, выпрямляясь. – Я давно собирался нанести вам визит, да всё случая подходящего не выпадало. Дела-с, сами понимаете… – Дела, – повторила Салтыкова с лёгкой усмешкой. – Всех дел никогда не переделать, особливо в таких обширных имениях, как наши с вами… Она провела его к столу, усадила в кресло, сама села напротив и велела служанкам подавать блюда. Солнечный свет падал на её лицо, и Никита невольно отметил, что она всё ещё хороша собой. Черты лица были резкими, но благородными, а глаза, чёрные и глубокие, смотрели внимательно и строго. – Ну, рассказывайте, – начала она. – Как у вас в имении? Хлеба́ нынче уродились? – Хлеба хороши, – ответил Никита. – Дожди вовремя прошли. Рожь стоит стеной, пшеница тоже радует. Даст бог, к осени с полными амбарами будем. – А у меня, – вздохнула Салтыкова, – с пшеницей беда. У вас-то берег высокий, а у меня низина, вот поле у реки и подтопило, половину всходов смыло. Придётся докупать. А цены нынче кусаются. – Зато ваши заливные луга на зависть всем, – заметил Никита. – Это правда, – кивнула Салтыкова. – Однако в прошлые года река была мельче. А теперь уже вторую весну разливается так, что до самого леса доходит. А приплод скотины у вас как? – Телят много. Коровам корма хватает, сено запасли ещё с прошлого года. Да и пастбища у нас хорошие. Бычки знатные растут, на продажу пойдут. – Это хорошо, – кивнула Салтыкова. – А то у меня падёж был. Две коровы пали, стельные, да один телок. Не знаю, что и думать. Они ещё долго говорили о
Открыть в MAX- Просмотры
- 4 702
- ER
- 5,7%
- Реакции
- 270