Пост канала
Вернулась счастливой Жила-была Нина, знатная на всю округу портниха. Строчила она на своей старенькой машинке «Зингер» так, что из-под иглы не платья выходили, а загляденье одно. И была у Нины дочка, Ирочка. Девочка - как весенний ручеек: звонкая, ладная, глаза ясные. Ира на нашей ферме дояркой трудилась. Руки у нее были сильные, но такие ласковые, что даже самые строптивые коровы под ее ладонями замирали. Жили они с матерью в крепком доме, в чистоте да в сытости. Одно только Нине покоя не давало. Как-то забежала Нина ко мне в медпункт давление померить. Сидит на стуле, рукав кофты закатала, а сама вздыхает тяжело, губы поджала. - Что кручинишься, Нина? - спрашиваю, накачивая грушу тонометра. - Давление-то у тебя хоть в космос лети. - Ох, Семёновна, - выдохнула Нина, теребя пуговицу на воротнике. - Вся извелась я уже. Ирке-то моей двадцать пять стукнуло. Все девки ее годов уже с колясками по селу гордо вышагивают, а моя всё одна да одна. И собой хороша, и работящая, а парни мимо смотрят. Засидится в девках, кому она потом, нужна будет? Я только головой покачала. Стянула манжету с ее руки, налила в стакан теплой воды. - Ты, Нина, не гневи судьбу, - говорю тихо. - Всему свой срок. Яблоня тоже не в апреле плоды дает. Но Нину разве переубедишь? Она свою тревогу на дочь, как тяжелый мешок, каждый день перекладывала. Придет Ира с вечерней дойки, уставшая, ноги гудят, а мать уже за столом сидит, вздыхает: «Вот у Петровых зять теплицу поставил... А мы с тобой всё вдвоем кукуем». Ира молчала. Только плечи у нее с каждым днем всё ниже опускались, будто невидимый груз к земле тянул. Однажды вечером, когда за окном уже сумерки сгустились, скрипнула дверь моего медпункта. На пороге стояла Ира. Лицо бледное, глаза на мокром месте, в руках краешек шерстяного платка комкает. - Валентина Семёновна... - голос у нее дрожит, срывается. - Дайте капель каких-нибудь. Сердце колотится, дышать тяжело. Усадила я ее, накапала пустырника. Села рядом, обняла за худенькие плечи. От нее пахло парным молоком, сеном и какой-то горькой, беспросветной тоской. - Что во мне не так, Семёновна? - зашептала она, пряча лицо в ладонях. - Порченая я, что ли? Мама плачет, соседки шушукаются. А я... я ведь не хочу за первого встречного, лишь бы люди не судачили. Но и одной быть мочи больше нет. - Эх, милая моя, - гладила я ее по волосам. - Никакая ты не порченая. Умница ты и красавица. Просто зажали тебя в тиски чужими охами да вздохами. Ты уж сама себя чужими глазами разглядываешь, всё выискиваешь, где криво. А счастье-то, Ирочка, оно из-под палки да от людской суеты не рождается. Ты перестань чужим ожиданиям угождать. Дай себе волю просто пожить. Ира тогда ничего не ответила, только воду допила и ушла в ночь, тихо притворив за собой калитку. А через пару дней по селу слушок прошел. Поехала наша Ира за лес, в дальнюю деревню, к бабе Серафиме. Серафима эта травница старая была. Жила одна в доме, лес знала как свои пять пальцев. Глаза у нее были строгие, выцвевшие, но видела она человека насквозь. К ней часто приезжали за советом, когда обычные слова уже не помогали. Потом уж Ира мне сама рассказывала, как стояла перед низеньким крылечком Серафиминой избы и мялась, не решаясь постучать. Внутри пахло сушеными травами, печеным картофелем и старым деревом. Серафима сидела у окна, перебирала сушеные грибы. - Ну, проходи, коль пришла, - не оборачиваясь, сказала старушка. - Чего топчешься, половицы не казенные. Ира села на краешек табуретки. Выложила всё как на духу. И про мать, и про слезы ночные, и про то, что замуж не зовут. Думала, та ей сейчас судьбу предскажет. А Серафима смахнула труху со стола шершавой ладонью, посмотрела на Иру тяжело и прямо. - Нет на тебе никакого венца, девка, - голос у Серафимы был глухой, как стук дятла по сухому стволу. - На тебе пыль осела. И своя, и материнская. Задохнулась ты тут. Собирай-ка ты пожитки, да уезжай с глаз долой, поменяй воду в колодце своей жизни. А суженый
Открыть в MAX- Просмотры
- 1 090
- ER
- 1,0%
- Реакции
- 11