Пост канала
- фото
В Москве по Тверской, Петровке и через Кремль ломовым лошадям ездить не разрешалось. Центр города был не для рабочих животных – туда ходили гулять, разглядывать витрины и показывать себя. Поэтому когда в 1918 году на Кузнецком мосту упала лошадь, вокруг неё оказались не возчики и не грузчики. Вокруг оказались люди, вышедшие прогуляться в свет. Они смеялись. Той Москвой двигали лошади. В 1894 году в городе работали 2 600 контор ломового извоза, в них числилось 13 тысяч лошадей, а через год ломовых извозчиков со специальными значками насчитали 15 882. Эти лошади возили грузы, снег, воду, продукты в лавки и на рынки. Отдельная категория вывозила городские нечистоты – обоз, который в шутку называли золотым. Жили они на окраинах: за Садовой ближе к Камер-Коллежскому валу, в Замоскворечье, на Рогожской заставе, в Лефортове, на Мещанских. Около трёх тысяч лошадей держали вообще за городом, в шести-восьми верстах – в Выхинской, Зюзинской, Ростокинской, Нагатинской, Хорошёвской, Троицко-Голенищевской волостях. Каждое утро их гнали в Москву, каждый вечер обратно. К 1918 году город голодал, лошади тоже. Та, что упала на скользкой мостовой Кузнецкого, упала не от неловкости. Из всей толпы не смеялся один человек. Он подошёл, посмотрел лошади в глаза и заговорил с ней. Лошадь поднялась и пошла работать дальше. Били копыта, Пели будто: – Гриб. Грабь. Гроб. Груб. Ветром опита, льдом обута улица скользила. Лошадь на круп грохнулась, и сразу за зевакой зевака, штаны пришедшие Кузнецким клёшить, сгрудились, смех зазвенел и зазвякал: – Лошадь упала! – – Упала лошадь! – Смеялся Кузнецкий. Лишь один я голос свой не вмешивал в вой ему. Подошел и вижу глаза лошадиные... Улица опрокинулась, течет по-своему... Подошел и вижу - За каплищей каплища по морде катится, прячется в шерсти... И какая-то общая звериная тоска плеща вылилась из меня и расплылась в шелесте. «Лошадь, не надо. Лошадь, слушайте – чего вы думаете, что вы сих плоше? Деточка, все мы немножко лошади, каждый из нас по-своему лошадь». Может быть – старая – и не нуждалась в няньке, может быть, и мысль ей моя казалась пошла, только лошадь рванулась, встала на ноги, ржанула и пошла. Хвостом помахивала. Рыжий ребенок. Пришла веселая, стала в стойло. И всё ей казалось – она жеребенок, и стоило жить, и работать стоило. Его звали Владимир Маяковский. Стихотворение «Хорошее отношение к лошадям» вышло 9 июня 1918 года в московском издании газеты «Новая жизнь». Но есть одна деталь, которая переворачивает всю эту историю. Весной того же года, ещё до происшествия, Маяковский писал Лиле Брик, что стихов не пишет, хотя очень хочется написать что-нибудь прочувственное про лошадь. Брик вспоминала тот же разговор в конце марта. То есть он хотел написать про лошадь до того, как её увидел. Он её, можно сказать, ждал. Почему – понятно из того, как он тогда жил. Его поэзию не понимали и над ней смеялись примерно так же, как толпа на Кузнецком смеялась над упавшим животным. Он написал не про лошадь. Он написал про себя. И вот что здесь важнее всего. В те же самые годы под землёй, в угольных шахтах, у входа в конюшню обычно ставили образ святого Власия Кесарийского – покровителя скота. Люди, которые работали в темноте по 12 часов, вешали икону за своих лошадей. А на Кузнецком мосту, при дневном свете, над упавшей лошадью смеялись. Одна страна, одни годы. Разница только в том, чья это была лошадь – своя или чья-то ещё. Хорошее отношение берётся не из воспитания и не из эпохи. Оно берётся из того, работал ты рядом с этим животным или просто проходил мимо. Лошади на Кузнецком никто не помог физически. Её не подняли и не накормили. С ней просто поговорили – и этого хватило, чтобы она встала 🤍
Открыть в MAX- Просмотры
- 329
- ER
- 8,8%
- Реакции
- 29