Рассказы | Притчи | Истории из жизни

Лампа у переправы Я впервые заметил свою старость по керосиновой лампе. Не по зеркалу, не по рукам, которые стали долго искать пуговицу на жилетке, а по ней: раньше я поднимал её на крюк одним движением, а теперь ставил на табурет, переводил дух и только потом тянулся к балке. Лампа висела у речной переправы тридцать семь лет. Стекло у неё было мутное, с пузырьком внутри, ручка обмотана бечёвкой, железо местами рыжело. Я каждый вечер протирал её суконкой, подрезал фитиль и зажигал огонь, когда над водой начинал стелиться сырой дымок. Деревня наша стояла у широкой реки, где вода не шумела, а…

Ключ от тёплой двери Ключ в моей руке однажды стал тяжелее топора. Смешно сказать: медяшка с потёртым ушком, вся в зелёных пятнах, а держишь — будто решаешь, кому жить в тепле, а кому стучать зубами под ветром. Я тогда сторожил старую пристань в Заветной слободе. Река стояла подо льдом, тёмная, глухая, только у свай вода дышала чёрными щелями. В будке пахло керосином, мокрой овчиной и вчерашним хлебом. Печка потрескивала так уютно, что даже одиночество казалось ручным. Ключ от тёплой комнаты висел у меня на ремешке. Туда пускали путников: рыбака, бабу с узлом, почтальона, заблудившегося воз…

Самый чистый фартук Я впервые заметил грязь на чужих рукавах в тот день, когда у меня самого фартук пахнул вчерашней рыбой. Не сильно, нет. Так, тонко, исподтишка. Но я тогда был молод, держал маленькую чайную у пристани и считал себя человеком аккуратным: столы у меня блестели, ложки лежали носиками в одну сторону, а всякая небрежность в людях колола глаз, будто соринка под веком. Городок наш стоял у серой воды. По утрам канаты скрипели на причале, мокрые доски отдавали солью, чайник сипел на плите, и старые рыбаки грели ладони о стаканы, не торопясь ни жить, ни спорить. Я же торопился. Едв…

Лампа у переправы Самое странное в Забережье было не то, что река замерзала раньше кладбищенской тропы, а то, что у пустой переправы каждый вечер горела лампа. Ни лодок уже не было, ни перевозчика, ни нужды в том огоньке, а он всё равно дрожал под закопчённым стеклом, будто кто-то в темноте ещё собирался домой. Я приехал туда в конце ноября, после письма от двоюродной тётки: «Избу твоего отца надо смотреть. Крыша просела». Снег лежал серый, сырой, с запахом мокрой овчины. Ветер чесал ольху у берега, и старые колья причала поскрипывали так, словно переговаривались зубами. Изба встретила меня…

Стекло для фонаря В тот вечер мой фонарь впервые не зажёгся. Я щёлкал огнивом, дул на фитиль, ругался шёпотом, а за окном река чернела так близко, будто подошла послушать. В нашем пристанском посёлке темнота не приходит — она садится рядом. Слышно, как мокрые канаты скрипят о сваи, как рыба бьёт хвостом у берега, как в печной трубе ворчит ветер. Я всю жизнь чинил фонари для лодочников. Отец мой чинил, и дед. У нас в сенях всегда пахло керосином, железной пылью и старой кожей рукавиц. На полках стояли стёкла: чистые, зелёные от времени, с пузырьками внутри, с тонкими трещинами, похожими на се…