Рассказы.Мистика.

— И что... что теперь? — спрашивает он хрипло. — Я свистел. Он придёт? — Придёт, — говорю я спокойно. — Он уже идёт. Ты слышишь, как за окном ветер? Это не ветер. Это он. Он всегда приходит на свист. Но у тебя есть шанс. Единственный. Я встаю, подхожу к полке, снимаю с неё старую глиняную свистульку — невзрачную, серую, с дырочками. — Возьми, — говорю я. — Это не простая свистулька. Её сделал мой дед, а ему передал его дед. Она сделана из кости того самого Семёна. Она умеет отвечать за тебя. Когда он придёт и спросит: «Кто свистел?» — ты поднеси её к губам и дунь. Но не свисти. Просто дунь.…

"Свистун" — Ты свистел в лесу, — говорю я, не спрашивая, а утверждая. — Сегодня, когда шёл. Свистел? Путник — крепкий ещё мужик, но с лицом, изъеденным ветром и временем, — смотрит на меня с удивлением. Он только что вошёл, ещё рукавицы не снял, а я уже знаю про него то, что он сам не успел рассказать. — Свистел, — признаётся он. — А что? Нельзя? Я медленно опускаюсь на табурет, смотрю на него в упор. В очаге трещит сырое полено, дым идёт густой, белый. — Нельзя, — говорю я. — В тайге свистеть — это звать. Не собаку, не друга. Того, кто приходит на свист. Мы его зовём Свистун. Он не ходит…

Пост без текста

Моя новая песня-на мои стихи.

— Ты не можешь нас выбросить, — сказала женщина. — Мы не в приёмнике. Мы в тебе. Приёмник — просто уши. Уши можно отрезать, но мы всё равно услышим. — Что вам нужно? — крикнул Антон, и голос его сорвался. — Что вам от меня нужно?! — Мы хотим, чтобы ты остался. — Голос женщины стал мягким, почти нежным. — Здесь, у нас, тебе не будет больно. Не будет страха. Не будет одиночества. Ты будешь с нами. Навсегда. Ты ведь так устал быть один, правда? Антон молчал. Потому что она была права. Он устал. Он так устал просыпаться в пустой квартире, есть в одиночестве, говорить с попугаем, потому что боль…

"Белый шум" Радионяню он купил на блошином рынке за триста рублей. Продавец — сухой старик с глазами, похожими на две пуговицы, — отдал её без торга, только пробормотал вслед: — Выброси, если услышишь. Сразу выброси. Антон тогда не придал значения. Он вообще мало чему придавал значение. Двадцать восемь лет, съёмная однушка на окраине, работа курьером, ночи, заполненные видеоиграми и сериалами. Радионяня была нужна для дела: соседка попросила присмотреть за её попугаем, пока она в отъезде. Птица орала так, что Антон решил поставить в комнате «прослушку», чтобы знать, когда клетку пора чистит…

— Я заключила с ней договор. Она не может забрать меня целиком, потому что я — часть этой тайги, а тайга — часть меня. Но она может считать тех, кто приходит ко мне. Каждый, кто ступил на мой порог и не ушёл до полуночи, — остаётся в её счёте. Она берёт их. А я — живу ещё один год. Вот почему я запираю дверь на цепочку. Вот почему не выпускаю ночью. Не из милосердия, городской. Из осторожности. Если ты выйдешь за эту дверь до рассвета и услышишь кукушку, — считай, что ты уже не вернёшься. Он бледнеет. — Вы меня держите... чтобы отдать ей? — Я тебя держу, чтобы продлить себе жизнь, — отвечаю…

"Кукушка" — Ты слышал её сегодня? — спрашиваю я, не поднимая головы от очага. — Утром, когда за водой выходил. Она куковала. Три раза. Ты, поди, не считал. Путник — молодой парень, белобрысый, с ободранными в кровь ладонями, — смотрит на меня исподлобья. Он у меня первый час, но уже успел насторожиться: от него пахнет городом, бензином и той самой самоуверенностью, которая у людей его возраста проходит только после первой настоящей ночи в тайге. — Кукушка как кукушка, — говорит он. — Я не считал. Зачем? Я наконец поднимаю на него глаза. И он видит в них то, отчего у него пропадает охота ул…

Он закрывает. Я кладу ладони ему на виски и начинаю говорить — тем самым способом, который не понимают словари. И чувствую, как из него выходит. Сначала — тяжёлое, как камень. Потом — горячее, как уголь. Потом — тонкое, как нитка. Я забираю всё. И на моих губах остаётся вкус чужой любви, чужой вины, чужого прощения, которое он так и не попросил. Он засыпает. Утром уйдёт и впервые за долгое время заговорит — легко, бойко, ни о чём. Он забудет, что с ним было. Он будет думать, что я просто старая болтливая бабка. А я останусь. С полным ртом чужих слов. С чужими признаниями, которые никто никог…

Он обернулся и увидел себя. Стоял он сам — только бледнее, и рубаха на нём была не своя, а как будто из мокрого мха, и лицо было его — да не его. Как если бы он был отражением в мутной воде: черты те, а вместо глаз — пустота. Встречник поднял руку и поманил. Не пальцем — рукой, как зовут собаку. Тихон не пошёл. Он стоял, пока тот не растворился в тумане. А на следующий день он обнаружил, что не может говорить. Он не был немым — он мог кашлять, мог стонать, мог петь, если хотел, — но слова не выходили. Ровно так же, как когда-то не выходили самые важные слова. Просто теперь это перешло на в…