Такое разное одиночество | Рассказы

Что почитать за эту неделю Если что-то пропустили: — «Отправила сыну посылку — и только потом поняла, что положила лишнее» — «Я брал ночные смены ради сына. А в школе его назвали безотцовщиной» — «Сын попросил денег и не говорить жене. А мать про свои зубы не сказала никому» — трёхчастная история «Право жить дальше» — «Дочь подарила старикам умную колонку. Ночью он услышал, что жена ей говорит» Все рассказы остаются выше в канале — можно читать с начала. А большой архив «Сокровенных рассказов» находится в Дзене: https://dzen.ru/pogovorim_kanal На следующей неделе — новые истории.

кастрюли на третьем часу. Иваныч подумал, что баба на старости лет заигралась с прибором, и перевернул квитанцию. С того дня по хозяйству Тоня к колонке не обращалась. По остальному обращалась, и вежливо. Во вторник он позвал жену из зала: — Тонь! — Включаю Тони Брэкстон. И заиграло. — Кого?! — Гена, ты чего орёшь? — Тоня встала в дверях. — Я тебя звал. А дозвался чёрт-те кого. Дописал стоя, не отходя от серванта. Пункт четырнадцать: на «Тонь» отзывается сама. А ещё он заметил, что Тоня стала с колонкой прощаться. Каждый вечер, уходя из зала, говорила в сторону серванта: — Спокойной но…

Умную колонку привезла Оксана родителям в субботу. Приехала в час, уехала в три. За два часа вымыла окно в зале, сказала, что у них тут душно, и воткнула эту штуку в розетку за диваном. — Вот, — сказала она. — Спрашивайте что хотите, она всё знает. Пап, ты только не ломай. Сорок два года он налаживал станки, а ему сказали: не ломай. — А зачем она нам? — спросил Геннадий Иванович. — Чтоб вам не так тихо было. И уехала. Штука стояла на серванте, рядом с фотографией внука в форме. В первый же вечер Иваныч к ней подошёл. Не любя, а как когда-то к новому станку: с интересом, где именно она сов…

Дочь подарила старикам умную колонку. Ночью он услышал, что жена ей говорит

— Он не помнил, Рит. Ему четырнадцать было, он через год забыл. А я сорок лет с этой чашкой. Из-за недели, что он со мной не разговаривал. Я хотела что-то сказать и не смогла. Она поставила чашку на подлокотник Егорова кресла — и сказала уже обычным своим голосом, сухим: — Тёмка твой перебесится и забудет. Через год не вспомнит, из-за чего сопел. А ты не вздумай. Я так сорок лет. Ты не смей. — Зинаида Тимофеевна... — И Юрку сюда не приплетай, — отрезала она. — Я его родила, я знаю, что он был за человек. Он бы неделю посопел и полку тебе сам перевесил. Всё, иди ставь чайник, остыл уже всё.…

До Гагарина маршрутка идёт двадцать пять минут, и все двадцать пять я репетировала. «Зинаида Тимофеевна, я хочу вам сказать...» Нет. «Вы только не подумайте...» Ещё хуже: так начинают, когда именно это и надо подумать. «Меня тут коллега подвозил...» Господи, какой коллега, она же спросит, с какой работы, она помнит всех, с кем я работала, у неё память как у следователя. К остановке я подъехала без единой готовой фразы. Купила по дороге кефир и половинку чёрного, как всегда. Батоны она не признаёт — говорит, что в них мякиша нет, один воздух. Третий этаж без лифта. Сорок восемь ступене…

Я приехала к свекрови признаться. А она заговорила первой «Право жить дальше», часть 3 из 3.

не трогала. А тут достала, села с ней на диван и залезла в карман. Упаковка была там. Таблетки. Полная, нетронутая, только уголок замялся — тот самый уголок, я его помнила, оказывается, все три года. — Ну и что ты молчишь? — спросила я куртку. — Скажи что-нибудь. Рад ты был бы, как тётя Валя говорит, или «быстро я», как сын считает? Куртка пахла шкафом. Уже даже не им — шкафом. И я вдруг поняла, что жду ответа. Всерьёз сижу ночью на диване и жду, что мне ответят. Три года я советовалась с человеком, который не может ответить, и мне это казалось верностью. А мёртвые удобные: они не разрешаю…

Утром я не сразу поняла, что не так в ванной. Потом поняла: тихо. Даже не тихо — пусто. Три года я по утрам видела эту полку, и она молчала, но молчала по-человечески, как молчит спящий. А теперь просто белый пластик. Я почистила зубы, глядя вниз, в раковину. Сыну набрала в семь сорок, до работы. Гудки. В восемь пятнадцать — гудки. Больше не стала: он на смене с девяти, у них там телефоны в шкафчиках, и это уважительная причина не брать. До девяти оставалось сорок пять минут, в которые причина была другая. На лестнице меня ждала тётя Валя. То есть она, конечно, никого не ждала — она протир…

Соседка сказала: „Он бы только рад был“. Легче не стало «Право жить дальше», часть 2 из 3.