Рассказы | Двойное дно

Я вернусь и детей заберу В 1910 году, в самом начале августа, когда хлеба уже наливались тяжестью и бабы начинали поговаривать о скорой жатве, Минодора — для всех просто Милка — возвращалась из уездной больницы домой. Три недели она пролежала там после того, как муж её, Егор, избил её так, что она не могла ни встать, ни вздохнуть полной грудью. Три недели она смотрела в белёный потолок палаты, слушала, как за окном громыхают телеги, и думала одну и ту же думу: что ждёт её дома. И не находила ответа, который бы её успокоил. Она шла по единственной улице села, прихрамывая на левую ногу — та ещё…

Я не прошу милости, я прошу права работать! В конце сентября 1904 года Мария стояла перед столом писаря в паспортном правлении уездного городка, и бумага в её руках мелко подрагивала оттого, что она держала её слишком крепко. — Отказано, — сказал писарь, не поднимая близоруких глаз. — Муж твой, Гаврила, подал встречное заявление. Не желает, чтобы тебе вид на жительство выдавали. А по закону — покуда он не изъявил согласия, мы не вправе. Мария не шелохнулась. Только пальцы крепче сжали край прошения, и на бумаге остались тёмные пятна — она шла сюда через базарную площадь, где грязь стояла по щи…

Я не скотина тебе, Егор! В конце зимы, когда метели уже выли последнюю свою песню, а по утрам снег становился колким и зернистым, в волостное село приехал мужик свататься. Аграфена в ту пору жила в услужении у лавочника, мыла полы, доила корову, таскала воду — за харчи да обноски. Сирота, ни кола ни двора, ни родни за спиной. Всё, что имела, — узелок с двумя сменами белья да медный крестик на шнурке. Мужика звали Егор. Сутулый, борода с проседью, глаза исподлобья — тяжёлые, как сырая земля. С ним приехали двое соседей, мужики степенные, в тулупах, и в один голос подтверждали: дом у Егора крепк…

Беседы В конце сентября в избе Марфы, родной тётки Аксиньи, собралась молодёжь на первую осеннюю беседу. Аксинья пришла позже всех — нарочно, чтобы не сидеть в углу одной, пока девки перешёптываются, а парни делают вид, что не замечают. Она сняла с плеч тёплый платок, распустила тяжёлую косу и села на лавку у окна, положив на колени руки. За окном смеркалось, в стекле отражалось её собственное бледное лицо, и она старалась не смотреть на него. В печи гудели дрова, Марфа разливала по кружкам горячий взвар из сушёных яблок и моркови, и по избе плыл сладковатый запах сушеных яблок, смешанный с ар…

На чужой стороне В 1951 году, поздней осенью, Марья ушла за границу. Граница та проходила по ту сторону дальней деревни — старая граница, ещё с довоенных времён. Там, на кордоне, документы проверяли, спрашивали: что везёшь, что в повозке. Сильно боялись, не везёт ли кто водки. А Марья вышла замуж в семнадцати верстах от той границы, в чужом селении, за тамошнего парня, за своего, но чужого. Для местных все, кто за границей, были чужаки, хоть и говорили почти так же, и пели похоже, и верили, казалось, в то же самое. Анна была младше её на два с половиной года. Ей тогда шёл семнадцатый, а Марье…

Греби, Майя, греби! В 1864 году, в самом начале мая, когда озёра только-только очистились ото льда и по утрам ещё серебрился иней на прошлогодней траве, в небольшом карельском селении, приткнувшемся между двух водоёмов, родилась девочка. Назвали её Майя. Мать, измученная и обессиленная, лежала на полатях и смотрела на новорождённую без радости — в семье уже было десять ртов, а тут одиннадцатый. Две коровы, огород, рыбная ловля на Ладоге, да тяжёлый крестьянский труд — вот и всё, чем располагала семья. Майя была девятой дочерью, были еще два парня. После неё родился ещё один сын, но прожил всег…

Четыре пары обуви за жизнь В 1936 году в глухой северной деревне, затерянной среди болот и вековых ельников, у Анны умерла мать. Девочке было девять лет, но детство её закончилось в тот самый час, когда крышка гроба закрылась над иссохшим материнским лицом. Остались они с отцом-инвалидом да старшей сестрой — три души в покосившейся избе, где ветер гулял по углам и где никогда не пахло хлебом. Отец Анны, Егор, был человеком, которого война и работа перемололи, как жернова перемалывают зерно. Одна рука у него почти не слушалась после того, как попала в молотилку, спина была согнута так, что каза…

Деревня под снос В 1976 году деревня, где родилось и умерло не одно поколение, доживала последние недели. Недалеко от неё уже поднимались многоэтажки, грохотал завод, и по всем бумагам выходило, что старому кладбищу на пригорке места в новой жизни нет. А Тарас Бульба, которого вся округа знала по страшному прозвищу, в те дни впервые за долгие годы не пил. Не на что было, да и сил не оставалось. Сгорела его изба, сгорела вместе с музейной описью, и остался он жить в бане у соседки Зины — с пустой головой, обгоревшими волосами и тишиной, от которой хотелось выть. Это страшное прозвище прилипло к…

Не пара, говоришь? В 1923 году, в начале лета, во двор к Егору Фомичу пришла его дочь Ксения — не одна. Рядом с ней, чуть позади, у калитки, стоял парень. Молодой, загорелый до черноты, с обветренными руками и упрямой складкой между бровей. Митяй. С того конца деревни, где избы пониже и крыши похуже. Егор Фомич сидел на завалинке, плёл верёвку из льна, и когда увидел дочь с женихом, руки у него сами разжались. Верёвка упала в пыль. Он поднялся, вытер ладони о штаны и широко улыбнулся — так, как умел только он, всей душой, без притворства. — Батюшки мои! — сказал он. — Ксения, никак ты не одна?…

Деревенская афера В 1992 году посёлок жил тревожно, оглядываясь по сторонам с каким-то затаённым испугом, будто старые настенные ходики с кукушкой внезапно сбились с привычного ритма. Совхоз переименовали в акционерное общество, вывесили у конторы новую фанерную доску, но от той доски у людей в погребах картошки не прибавилось. Заплатку на сапоги поставить было нечем, зарплату задерживали уже третий месяц подряд, выдавая вместо денег то сизой мукой, то залежалой крупой из райпо. По утрам над мелководной речкой курился густой, холодный туман, пахло горьким дымом сырой берёзы и палой ольховой ли…